Русь ведическая. Почему скрывают нашу древнюю историю

Варнава

Савинский монастырь хорошо виден из любой точки Херцег-Новской части залива. Он расположен не столько удачно, сколько вдумчиво. Монастырь больше, чем на триста лет старше города Херцег-Новый. И его много раз захватывали, разрушали, а потом восстанавливали.

Когда там находишься, рельефно ощущаешь, как Святой Сава Иерусалимский, именем которого называется монастырь, вернувшись из паломнического похода, выбирал это место. И на заре, и на закате, и зимой, и летом, это место какое-то по-особенному «теплое». Теплота — не климатическая, а внутренняя, укутывающая.

Впечатление полностью перпендикулярное тому, которое испытываешь, находясь буквально в нескольких километрах севернее по берегу, около дачи Иосипа Тито. Дача «Галеб» (чайка), безусловно, выдающаяся, и место выбрано не случайно; отличная панорама, художественно может быть и ярче, чем Савино. Полностью виден вход в Боко-Которсий залив, остров-крепость Мамула … Однако, нет ощущения теплоты, как на Савино, около монастыря.

Старожилы говорят, что Тито, находясь здесь на отдыхе, больше предпочитал любоваться заливом, включая и Савинский монастырь, из местечка Турско, фактически граница с Хорватией, на мысу Кобылы, в четырех километрах от дачи. Там и сегодня сохранена лавочка Тито, на которой он любил посидеть. Тито — самый известный в мире собиратель и ценитель скульптур женского тела и его частей, оставил свою коллекцию Белграду, только задержав несколько образцов рядом со своей любимой лавочкой у входа в залив. Теперь они безмолвно созерцают ту панораму, которая была выбрана, безусловно, с отличным вкусом. Созерцают и Савинский монастырь.

Дьякон Козьма, который почти все время находится в монастыре, за исключением редких поездок на Косово — непременный атрибут и олицетворитель Савино. С Козьмой — ему еще нет и пятидесяти, несколько лет ведем дискуссию о происхождении названия этого монастыря.

— Почему монастырь назван Савинским? — спрашиваю неторопливо.

— Потому что весь холм и этот район так называются, — отвечает еще более неторопливо.

— Хорошо. А почему холм и район так называются?

— Потому что Святой Сава … — пытается объяснить Козьма.

— А почему все же Сава выбрал именно это место?

— Да, потому, что здесь должен был основаться монастырь. Это очень правильное и подходящее место. В старой, малой церкви сохранены фрагменты фресок одиннадцатого века. Тебе что, не нравится? — втолковывает неназойливо.

Такая вот дискуссия, такая вот логика . Так есть, потому что по- другому быть не может. Может и из-за этого тут ощущается вечность и то, что мы участники жизни, которая е имеет ни начала, ни конца. Есть только, как на градуснике, точка нулевого временного отсчета. И ничего необычного.

Козьма необычайно добр.

Когда концом сентября, возвращаясь из медицинского центра Игало, где было совещание с руководителями заехали в Савинский монастырь. Заехали не столько, чтобы питерские вдохнули савинский воздух, сколько из-за того, что одному участнику группы нездоровилось с сердцем. Они заехали с недоверием, что в этом монастыре, среди прочего, есть и , в нашем сегодняшнем суматошном понимании, «скорая медицинская помощь». И пока наши коллеги восторженно осматривали фрески, впитывали ту самую удивительную атмосферу и пробовали прозрачную, всегда освежающую воду из источника, Козьма быстро сделал «свое дело». Его не пришлось долго уговаривать. Игорю — так звали этого красивого, достаточно молодого и сильного человека, талантливого питерского строителя, которого прихватило сердце, было действительно плохо. Он, тяжело дыша, еле сидел в джипе, занимая своими стопятьюдесятью килограммами почти все пространство на заднем сидении. Спустившись из монастыря и подойдя к Игорю, Козьма приветствовал его так, что нам всем показалось — они давнишние и хорошие друзья. Козьма, безотрывно глядя в глаза Игорю, положил ему на голову свою руку, положил, почти не прикасаясь. Не прошло и полминуты, как Игорь задышал ровно и облегченно. На вопрос: «Что было и насколько серьезно. Может лучше в поликлинику?». Козьма обыденно и спокойно сказал, что сейчас уже все в порядке и больше нет необходимости беспокоиться.

Игорь позвонил через час из Будвы и сказал, что все нормально, только он не понимает, по своему предыдущему опыту, «как это Козьма устроил».

Настоятель Савинского монастыря — Игумен Варнава, которому немного не хватает до восьмидесяти лет, высокий, с гвардейской выправкой, с рукопожатием молодой сильной тонкой сухой руки, и всегда со свежей аккуратной прической и ухоженной длинной бородой; глядя своими сине-лазурными глазами, мягко заходит взглядом прямо в душу, оставляя чувство, что видит тебя и со спины и вообще все, и с любой стороны.

В мае, после Пасхи, предварительно получив по телефону через Козьму от игумена Варнавы «принципиальное невозражение», что значит: «привози — посмотрим», написать несколько полотен в монастыре; мы с Ильей К. — известным русским пейзажистом и портретистом, работающим в «современном стиле», около полудня приехали в монастырь.

Кстати, оптимальное для художников солнце в Савинском монастыре от двух до пяти часов, после полдня.

Густо-рыжебородый, выглядящий как «правильный русский» Илья — внешне положительный персонажный герой, имеет свой дар на монастырские сюжеты. Он настроился по-серьезному: кроме кистей, красок и мольбертов, взял с собой несколько заготовок полотен, рассчитывая и на портреты, и на пейзажи. Все это «богатство» мы переносили снизу из багажника, вверх в монастырь, больше двадцати минут.

Пока носили, Варнава сначала выглянул из окна своего второго этажа, а потом и спустился поздороваться, лишь бегло глянув в сторону Ильи. Закончив переносить и немного отдышавшись, энергичный Илья, у которого видно как чешутся руки, говорит, что пора бы, с Божьей помощью, и начать работать. Да и мне, честно говоря, пора бы ехать по делам. Говорю — «отлично, с Божьей, так с Божьей. Сейчас найду игумена, и получишь себе благословение, чтобы твои краски легли, как надо».

Варнавы — нет. Козьма — в келье, не выходит. Ловлю молодого отца Александра — «Где игумен?».

Говорит:

— Наверное, на втором этаже, где ты уже сегодня его видел.

Поднимаюсь на второй этаж, захожу в офис-столовую. Послушник предлагает присесть — Варнава, дескать сейчас подойдет. Терпеливо жду пятнадцать минут. Действительно, заходит Варнава, садится напротив за длинным обеденным столом и говорит, что будем обедать. Обедом и ракией угощает всегда так, что обычно трудно отказаться. Отвечаю, мы хотели бы получить его Благословение для успешной работы мастера, а обед можно, как обычно, и другой раз. Как бы не слыша меня, рассказывает: какой сегодня вкусный обед, и какие хорошие были гости. Про Илью — ни звука. Говорит — «мне надо отойти в келью», и выходит.

Опять жду. Всегда доступный Козьма заперся и не выходит из кельи. Опять вылавливаю Александра, с вопросом — «Где игумен?». Отвечает, не задумываясь, как в школе на уроке: «Варнава сказал — угостить тебя обедом». Говорю: «Хорошо. Это слышал. Что еще сказал?». Снова только про обед.

Все, как сквозь землю провалились. Нет никого, кроме молодых послушников. Больше ждать нет смысла. Спускаюсь вниз, к фонтану, где дожидается Илья. Немой вопрос — «Что …?». Отвечаю: «Сегодня будешь работать по своему собственному плану».

Пока длилась безрезультатная «ловля ответственных лиц», Илья, оказывается, педантично обследовал окрестности и нашел хорошие точки с видом на монастырь, хотя и вне его. Мастеру нужна работа.

Вечером, когда уже было темно, заехал в Савино за Ильей. Спрашиваю: «Как работа? Ты голоден? У нас тут для тебя приготовлено». Отвечает, бодро по-московски: «С работой — ОК. Я тут в паузе, рядом нашел хорошую таверну. Всего 50 евро. Нормально. Сыт».

Пока грузили полотна в багажник, поднялся в монастырь. Все окна темные, во дворе — ни единой души.

Полотен было несколько. Были и удачные. Были и проходные, тренировочные эскизики. Один из них, размерами приблизительно 50 на 50 см, предложил Илье оставить или подарить Монастырю. Илья вцепился в него, как приваренный, даже не дает мне взять в руки. Короче — не хочет. Говорит — «Денег стоит».

Стыдно объяснять человеку с двумя высшими образованиями, действительному члену Академии Художеств, что этот жест — даже не твой подарок; что этот жест, Илья, нужен прежде всего тебе самому лично. Глухое непонимание.

Илья улетел в Москву через несколько дней, не позвонив никому и никого дружески не обняв по-черногорскому обычаю. Правда, говорили, что самолет, в котором уже сидели все улетающие, почему-то больше часа был задержан уже вырулившим на взлетную полосу … Пассажиров, конечно, жаль.

Мы с Варнавой давнишние и уважительные друзья, и обедов потом было достаточно. Мы никогда устно не вспоминали тот майский день, хотя прекрасно известно, что Варнава не забывает ничего и никогда. Не вспоминали ?… Только его сине-лазурные глаза с искоркой иногда как бы спрашивают: «Выставка-то удалась? … Для кого она.»

2018-08-30T23:48:37+00:0030.08.2018|